Основная пластическая контроверза фильма: сверхобщий план, в котором отдельный человек неразличим, погружен в грохот, втянут в поток... а затем, по контрасту, сверхкрупный план. Лицо или вещь. Оглушительная тишина. И человек, медленно ощупывающий взглядом детали мира. Нащупывающий опору, почву и связь, так подчеркнул Л. Аннинский режиссерское решение великой битвы.
Толстой опирается на тот же принцип в показе сражения, какой использовал в первом томе романа. Мы видим бой таким, как видят его Пьер, Наполеон, Кутузов, князь Андрей, наконец, сам автор.
В фильме взгляд автора заменяется взглядом кинокамеры, которая выхватывает то один, то другой фрагмент боя, взмывает ввысь, чтобы кинообъектив охватил целое.
Нет упоения в бою... С пушкинской строкой спорил В. Астафьев, писатель-фронтовик, чья повесть Пастух и пастушка рисует бой как мясорубку, здесь в жуткую кашу мешаются снег, кровь и грязь. Бондарчук тоже не склонен устраивать из Бородинского сражения

некий парад. Режиссер смотрит на войну глазами нашего современника-гуманиста. Экранизация приобретает актуальное звучание.
Сравнивая советский и американский фильмы, критик отмечал: ...Батальные общие планы. У К. Видора -гобеленная стройность и ясность, у С. Бондарчука -задымленность, обволакивающая, поглощающая и связывающая детали... Батальные средние планы. К. Видор решает их как цепочку единоборств, С. Бондарчук -как элементы общей текучей фактуры сражения (Л. Аннинский).
На экране -дымы, огонь, беспорядок. Ориентироваться, как же протекает сражение, зрителю трудно, самому тут не пробиться. Поэтому зритель доверяется режиссеру. Куда поведет его Бондарчук, туда он и пойдет.
Панорамой снят командный пункт Кутузова. Полководец в треуголке, в парадной форме, в орденах. Панорамой же сняты построенные для сражений русские войска. Это та сила, которая не позволит Наполеону закончить кампанию позором России. Мы, как и эта сила, проводим последнюю минуту ожидания...